Две судьбы и один казённый дом - Параллельный мир - Проекты - Книжная полка - Краснов World, литература + общение
Вторник, 24.01.2017, 16:06
Приветствую Вас Гость | RSS
Форма входа

Дисскусионный клуб
Поиск на сайте
Наш опрос
Как вам портал в целом?
Всего ответов: 253
Наши партнёры

Таможенные Терминалы
Издательский Дом

ФЕНИКС - литературный клуб
Современный Каменск-Уральский

Виртуальный Каменск-Уральский
Информационно-развлекательный портал Каменска-Уральского

495RU.ru
Бесплатно дать объявление в Интернет

Глобальный Каталог Сайтов регистрирует сайты бесплатно!
Создание сайтов

Екатеринбург Он-Лайн

Create a free website

К сведению

Перепечатка и использование
авторских материалов
КРАСНОВ WORLD
возможны только с ведома
администрации сайта
и обязательной ссылке
на этот сайт.
Нарушение авторских прав
преследуется по
закону об авторском праве

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0



Рейтинг@Mail.ru




Яндекс цитирования
SEO services - site-submit.com.ua

Сервис авто регистрации в
каталогах, статьи про раскрутку сайтов, web дизайн, flash, 
photoshop, хостинг, рассылки; форум, баннерная сеть, каталог 
сайтов, услуги продвижения и рекламы сайтов
SafeWeber.ru

Книжная полка

Главная » Статьи » Проекты » Параллельный мир

Две судьбы и один казённый дом

Игорь Краснов

 

 
Две судьбы
и один казённый дом

(из цикла «Жизнь и Смерть»)


Человек с ограниченными возможностями, его внутренний мир… — одна из актуальнейших и интереснейших тем на сегодня. Ибо она, помимо поиска и разработок решений каких-то насущных проблем, даёт возможность приоткрыть тайну психологии души, понять мотивы тех или иных поступков, увидеть, как зарождаются мужество и воля, целеустремлённость и жажда жизни… или наоборот, депрессивное состояние и нежелание жить дальше. А потому, как кажется, уделяй этой теме больше внимания — в обществе можно было избежать многих бед...
Вот лишь две судьбы. А сколько их ещё неизвестных?

 

 
Реквием

Его привезли в казённый дом — мрачное, серое трёхэтажное здание.
Пока несли по коридору, всё мелькало перед глазами, как в каком-то нехорошем, жутком фильме. Давно небеленый потолок, облупившиеся стены, дверные проёмы, лампочки без люстр… И лица, лица. Разные: худые, толстые, нормальные. В основном женские: старческие — тех, кто тут жил… и в годах, молодые — по видимости, сотрудники…
Ещё этот печально-заунывный одиночный колокольный звон. Будто кого-то хоронили или поминали…
Когда заносили в комнату, женский голос велел:
— Вот. Пока кладите на эту койку, а там посмотрим, куда определить на постоянное место, в какой блок…
С носилок перекочевал на постель, от которой исходил тошнотворный запах — смесь клеёнки и хлорки с мочой.
Он остался один.
Комната узкая, длинная, тёмная, похожая на келью. Стены местами с облупившейся сине-жёлтой краской и кровавыми пятнами от убитых клопов. Две койки с пошарпанными деревянными спинками, небольшой железный стол, две полуразвалившиеся тумбочки. На полу линолеум в дырах…
Дверь открылась, и к соседней койке прошаркал лысый, довольно жилистый и крепкий дед, с широкими скулами и острым, неприятным взглядом. Сел, начал рыться в своей тумбочке.
Сосед почему-то сразу не понравился. Вон как глядит! Да ещё, наверное, за словом в карман не полезет, в ответ так сказанёт, что мало не покажется — разом отпадёт всякое желание за чем-то обратиться. Что у них может быть общего? О чём разговаривать? И вообще. Как наладить контакт? Ведь ему без помощи никак не обойтись…
Может, это всего лишь первое, ошибочное впечатление?
— Тут вообще-то как? Можно жить? — решился он.
— Кому как! — отрезал сосед. — По мне, кормили бы…
— А тут кто раньше лежал? Такая вонища…
— Был один. Поначалу, вроде, ничё, но после гангрена пошла… Ага. Ну, так за раз в больницу угодил! И чё думаешь? Мужик этот возьми… да и откажись от операции! Типа тово… мол, куды, если ещё и вторую культю оттяпают выше колена — вообще хана, пропадёт. А до того, представляешь, мужик… два инфаркта перенёс. Ну, ясно дело, как токо привезли с больницы-то — и враз на первый этаж, в «Милосердие»…
— А что за блок?
— В основном лежаки там, — поморщившись, сосед махнул рукой, — кто уж совсем не встаёт и кому хана, вот-вот на тот свет… Блок смертников, короче! Заходил вчера…
— К кому?
— Так к мужику этому! За раз и не признал. Исхудал шибко, ничё почти не ест — желудок-то, видать, уж тово… не берёт. Страхота смотреть. Сам уж тово… понимает, чё жить-то осталось… как муха насрала…
— Понятно, — ему стало ещё хуже, даже сердце защемило.
— Хрень собачья! Санитарки там хоть и круглые сутки, а токо фиг кого ночами докричишься, чтоб подняли с пола, перевернули… иль кому сухую пелёнку подложили, — сосед резко задвинул ящик. — Курить-то есть?
— Нет!
Говорить больше не хотелось. Тут он впервые пожалел, что не курит совсем. Ведь это бы точно дало шанс не только наладить контакт с соседом, но и как-то задобрить того, чтобы не отказывал в помощи. А так что? На что рассчитывать — на русское «авось»? Так это не дело — понятно. Нужно что-то реальное, конкретное — тогда и проблем будет меньше. Но что бы такое придумать? Что? Пока в голову ничего не приходило…
— Тута без курева хреново, — сосед почесал грязными ногтями небритую щеку. — Может, всё ж того…
— Сказал же! Не курю.
— Ладно, шабаш! Пойду в мусорке пошаманю...
Неужели здесь больше нечем заняться?
Он подавлен. Такое ощущение, будто не клопа, а его взяли и размазали по стенке. Да ещё не просто, а «от души», с каким-то звериным упорством…
Что делать? Что?
Держась за угол тумбочки, он чуть приподнялся и посмотрел в окно.
Погода испаршивилась в конец — осень брала своё, словно мстя Бабьему лету за что-то упущенное. Небо затянуло серой мглой — так, что напрочь убивало всякую надежду, что солнце вновь может показаться — пусть хоть на пару минут, в последний раз. Каркая, пролетела ворона, потом — другая, третья. Рябина стояла почти нагая, но ветер не унимался, продолжал порывисто над ней измываться, безжалостно срывая последнюю листву…
Одиночный колокол продолжал всё звонить и звонить.
По ком поминальный звон?
Стало как-то зябко внутри. Под стать погоде и мысли. Оно понятно. Мало того, что на всю оставшуюся жизнь он прикован к койке, так ещё основательно оторван от мира. Ни машин, ни троллейбусов, ни пешеходов, ни детского разноголосья. А Интернет, наверное, вообще… из области фантастики! Значит, богадельня где-то за городом, в глуши…
Он откинулся на подушку.
Трудно смириться, как и гнать от себя мысли, что жизнь заканчивается и на всём хорошем, светлом, радостном можно поставить самый жирный крест. Ибо назад больше хода нет. Ничего не вернуть, не исправить. Это крах всему. Начало обратного отсчёта. Начало конца…  Он больше не живёт, а просто доживает свои дни. Совершенно один. И от этого ещё горше становится на душе.
«Вот как Господь покарал, — со слезами проносится в голове. — И надо отдать Ему должное, приговор суровый, ни на какую милость не приходится рассчитывать...»
Как тошно на душе!
Сейчас бы кресло-каталку, чтобы можно было рвануть в коридор…
Хотя, если так уж порассуждать… что от того изменится? В целом — по-настоящему и разумно — не с кем пообщаться. Коридоры — замкнутое пространство, каждый блок отделён от мира дверью на тугой пружине… несколько метров в длину, скудный свет от лампочек — и всё. Некуда вырваться…
Из курилки вернулся сосед.
Ого! Похоже, слегка под хмельком. Да это же шанс! А то мочевой скоро не выдержит, лопнет… Нужно, чтобы кто-то подал утку. Вот… и как раз!
Нет. Стоп! Дед чем-то возмущён, что даже чуть не громыхнулся мимо постели, успев зацепиться за тумбочку…
— Чё за хрень собачья жизнь! — сосед смачно выругался.
— Случилось что?
— Да дед вон из нашего блока, вернувшись из мага, на первом этаже у лифта на пол кувырк, да и отдал Богу душу! После час с лишнем ни одна собака не подошла… Типа, ментов ждали. Тьфу ты, хрень собачья! Счас то уж полиция кругом...
Какая смерть! Не болел человек, ещё вовсю ходил, чего-то желал, а тут бац — и конец. Без мучений, не в смертном блоке. Да о такой смерти можно только мечтать!
Всё… SOS! Невтерпёж… Плевать на приличия!
И слова сами вырвались:
— Подай, пожалуйста, утку, не могу боле…
Соседа будто подменили вдруг. Изменился лицом. Глаза повылезли из орбит, пошли багровые пятна, губы задёргались. Потом будто с цепи сорвался:
— Да в рот, да хрень собачья… Я те чё, в няньки чё ли нанимался…
И посыпались градом упрёки, оскорбления. А под конец выдал:
—  Ты сука! Тварь! Да твоё место у смертников — самый раз! Вот и пущай тащат туда сдыхать!
Это было что-то вроде шока. Не моргая, широко открытыми глазами он смотрел на соседа и не мог ни пошевелить рукой, ни вымолвить слова. За всю жизнь ещё ни разу никто такого не говорил ему, а тут какая-то пьянь животная, которая к тому же — явно! — не дружит с башкой…
До горьких слёз стало обидно.
Мог бы! Встал бы на ноги, да как бы врезал по губам, чтобы тот заткнулся и больше никогда не мог вымолвить таких слов…
Какая пытка. Господи! Куда попал? Это же ад, самый настоящий. За что такие муки?
Не вынести ему. Скорее бы сдохнуть! Очертело всё… по самые уши, по самое «не хочу». Успокоился бы навсегда. Сам бы не мучился… и других бы не мучил!
Прибежала медсестра с уколом. Сосед не стал упираться, тут же сам стянул резинку больничных кальсон и подставил голый зад. После укола стразу обмяк, повалился на койку и заснул.
Медсестра повернулась.
— Что у вас тут?
— Да сам не знаю, — пожимая плечами, растерянно проговорил он. — Просто попросил помочь в туалет сходить, утку подать…
— Ладно, сейчас пошлю кого-нибудь — помогут!
— А этот всегда такой?
— Да нет, конечно, так-то он смирный… Подход к нему иметь надо.
— Мол, не в лоб, а издалека, дозами…
— Да-да! Вроде того…
— Так вас не боится!
— Не сразу. Первое время трудно было, приходилось с санитарами уколы ставить, а после уж и сам привык...
— Спасибо, будем знать.
— Подожди, сейчас, — и медсестра ушла.
Пришёл санитар. Помог.
Мочевому пузырю стало легче, а душе — нисколько…
На обеде довелось испробовать новое блюдо — салат из пропущенных через мясорубку помидор с кожицей свежих огурцов — оно, похоже, здесь считается одним из фирменных… Умора! Целый анекдот.
Неожиданно затих колокольный звон.
Слава богу, хоть на душе будет не так тошно!
Незаметно подкрался вечер.
Ещё один день проходит. Кошмар. Как это хватило сил, здоровья всё вынести… Врагу не пожелаешь. Но вот… он есть. Не сгинул, не умер. А продолжает жить… и мучиться.
Сосед очнулся к ужину. Натянув на голый зад кальсоны, сел на постели и какое-то время оглядывался по сторонам, не мог сообразить, что с ним было. Но потом кое-как поднялся и зашаркал в курилку…
И так, наверное, каждый день?
В девять сосед был уже в койке. Потому о том, чтобы включить свет и хотя бы послушать на ночь новости или какую-нибудь музыкальную программу по стенному радиоприёмнику, и речи не могло быть никакой.
Он спал тревожно, просыпаясь то и дело в холодном поту. Не потому только, что с соседней койки на все лады раздавалась храповая трель. Расслабиться и хоть как-то заснуть не давали кошмары, они были навязчивыми, особенно один — будто его заживо поедают черви…
Легче немного стало лишь под утро. Можно было перевести дух. Боже, как время быстро летит! Так и оглянуться не успеешь, как совсем ослабеешь и действительно окажешься в блоке смерти — и неизвестно, сколько ещё времени придётся гнить в пролежнях — а они-то точно тогда появятся! — орать от боли и не смыкать глаз … Страшно думать о таком конце, но он будет — уже нет никаких сомнений. У него не было будущего.
Господи, не дай умереть такой смертью!
В этом году Бабье лето выдалось ранним, коротким… и нерадостным. С утра за окном стоял сплошной густой туман, и почти ничего не видно. Но к обеду, наверное, всё развеется... Только вот пасмурность никуда не денется. И снова не удастся погулять...
Сколько он уже не гуляет? Страшно подумать…
Снова послышалась печально-заунывная песнь колокола.
Боже!
Принесли завтрак. Аппетита совсем не было, и он отказался, мотнув головой и негромко выдавив из себя:
— Не надо, не хочу…
— Куды?! — громогласно произнёс сосед повернувшейся кормилице, которая уже собиралась унести поднос с завтраком обратно. — Давай сюды — умну за него, чё добру-то пропадать…
Поставив на стол перед соседом вторую тарелку с геркулесовой кашей и стакан с кофейной жижей, кормилица ушла. Он глядел, с какой жадностью сосед уминает его завтрак, и пытался разобраться в том, что ждёт дальше, какое у него будущее.
Всё, конечно, представлялось не в радужных красках. Никаких перспектив! Только продолжающее дряхлеть здоровье, новые оскорбления, унижения и возможность сойти с ума…
Мысли снова вернулись в прошлое.
Вот где Жизнь была! Ещё каких-то чуть больше полтора года назад…
Сегодня прошлое воспринимается лишь как карусель событий. Школа, коллеж, тусовки, выезды на природу, шашлыки, ночной костёр…
А как он играл и пел под гитару! Едва только начинал — все местные красавицы были его…
Будто сон какой-то, которому, как тогда казалось, не будет никогда конца. Переполняло чувство наисчастливейшего человека на свете. Он любил жизнь, своего лучшего друга, свою девушку. Его любили…
Какое это было счастье!
Месяц оставался до армии.
Хотелось напоследок побывать на могиле друга. Тогда тоже была осень. Моросило. Он ехал на своей «Honde». Дорога мокрая, скользкая. Вдруг за «ГАЗелью» автобус с людьми шарахается на его встречную полосу, руль резко вправо — мотоцикл закрутило, подбросило несколько раз и камнем швырнуло на берёзы…
Месяц в коме.
И разлетелись последние обрывки сна.
Теперь он здесь — наверное, на самом дне жизни. И деваться-то некуда, надо замкнуться, унять в себе всё человеческое и смириться, постоянно молча сносить оскорбления и ждать, ждать скорого конца… Слёзы против воли навернулись. Он отвернулся. Больно, обидно. Ничего не вернуть, всё самое хорошее, светлое, радостное, счастливое и желанное навсегда осталось там, в прошлом. Чудес не стоит ждать, их просто не бывает. Жизнь — не книжный роман, где можно отдельные главы заново переписать!
Кто он теперь? Никто. Или нет… живой труп. Отработанный материал…
— Что вкусно? Наелся? — а про себя подумал: «Может, хоть сейчас перестанет огрызаться и поможет…».
— Ага, — ухмыляясь, ответил сосед и смачно рыгнул.
— Поссать дашь?
— Ладно, давай! Откидывай одеяло — счас утку подам…
О, процесс, кажись, пошёл!
Самая наихудшая беда на свете — когда ты немощен и зависишь от кого-то, от его настроения. Это настоящая пытка, пытка на всю жизнь.
Скорее бы уж всё закончилось!
К вечеру колокольный звон снова затих.
А ночью вдруг резко прихватило. Сильные боли в области ниже солнечного сплетения, отчего трудно было дышать. Приступ — как волна: то накатывает, то отпускает. Боль уходит, и дышать становится легче… Что это? Может, поджелудочная железа зашалила?
Опять боль. На этот раз куда сильнее… даже чуть не закричал.
Но сдержался. Похоже, всё очень серьёзно и боль не собирается до конца успокаиваться. Надо было решать. Разбудить соседа, чтобы тот сбегал за дежурной медсестрой? Или ещё подождать какое-то время, стерпеть как-нибудь? Может, всё пройдёт…
О чём вообще?! Какой сосед, какая медсестра? Умирать же собрался! Это же шанс, да ещё какой! Потому как не придётся ничего придумывать, всё само образовывается, надо только крепко сжать зубы и чуть-чуть потерпеть… — и тогда уж точно будет свободен, душа вырвется из немощной оболочки, называемой телом, и, наконец, обретёт желанный вечный покой…
Но нет! Пока ещё не готов в таких муках принять смерть. Боль нестерпимая и всё выворачивающаяся, разуму уже ничего не подчинялось. Из груди вырвался крик. Сосед проснулся не сразу. Когда вскочил и включил свет, не смог сразу прийти в себя и сообразить, что происходит. Одурело вытаращив на него мутные глаза, взревел, брызжа пеной:
— Какую хрень хайлаешь?! У тебя чё, краны повыбивало?!
— Медсестру позови, — ели слышно вырвалось из груди.
— Да на хрень ты ей сдался! Тебя тута сдыхать привезли! Всех привезли…
В ответ молчание, только веки прикрылись. И соседу не оставалось ничего другого, как прямо в кальсонах отправиться за дежурной медсестрой.
Та прибежала тут же. Спросила спросонья:
— Что случилось? Где боли?
К груди метнулась рука, говорить уже не было сил.
— Задыхаешься, больно дышать?
Он шумно глотнул и моргнул. Медсестра убежала. Когда вернулась, в руках был шприц.
— Ничего не говори. Сейчас поставлю спазмолитик — и тебе сразу станет лучше. Но завтра надо обязательно врачу показаться… Ты понял?
Медсестра ушла. Сосед выключил свет и бухнулся на свою кровать. Почти сразу раздался храп.
Улучшение действительно наступило: боль отпустила, и дышать стало легче. Минута-другая, ещё… — и он уже спал. Кошмары больше не преследовали.
Рано утром, едва проснувшись, почувствовал, как на сердце нахлынула скорбь…
Сегодня печальная годовщина — три года, как нет лучшего друга.
И опять заунывная песнь колокола.
Страшно осознавать — смерть самого близкого тебе человека. Невозможно принять, смириться с утратой. Ведь столько всего было связано. Какие отношения, какое общение, понимание! Это уже была частичка тебя самого. К тому же существенная… Ты не мыслишь своё существование без этого человека, с ним и только с ним связаны многие помыслы, самые хорошие, светлые воспоминания. Потому, наверное, так горька, страшна утрата и неудержимо напрашивается слеза…
У них, и правда, было много общего. Один год рождения. Один двор. Одна хрущёвка, только подъезды разные. Одна школа, одна парта. Вместе и в колледж один пошли…
Их даже окрестили братьями, никуда друг без друга — как одно целое.
И это друг обучил его игре на гитаре.
Но вот какие-то отморозки позарились на мобильный телефон и убили у лифта. Несколько метров не дошёл друг до своей квартиры. Мать не перенесла горя, на сороковой день она перенесла инсульт. Да и он сам тогда был как не свой, долго не мог прийти в себя…
Потом страшная автокатастрофа.
Был бы сейчас друг рядом — всё бы, конечно, было по-другому. Друг бы точно никогда не оставил, обязательно бы поддержал, помог…
К горлу поднялся удушливый ком.
Теперь точно было известно, по ком поминальный звон — по лучшему другу. Так того хотелось. Пусть другу будет — ТАМ! — хорошо и тепло-тепло. Чтоб душа не металась, а обрела вечный покой…
Они всё одно снова будут вместе — на сей раз навечно, и ничто и никто их больше не разлучит. Это немного успокаивало.
Умершим в одном можно позавидовать — в том, что больше не страдают от своего немощного тела, не терзаются безысходностью и решением насущных проблем, полное спокойствие, отсутствие боли и душевных ран, им хорошо, они спят вечным сном.
Осень за окном тоже в скорби, в трауре. Плачет мелким дождём. Немного успокоится. И по новой…
Как одиноко, больно на душе!
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула лохматая голова санитара, спросив:
— Надо чего?
— Вынести утку, — машинально слетело с губ, — а то вонище…
— Ещё не время! — отрезала голова и скрылась.
Что за люди! Вернее… нелюди. И ведь ни одна собака не задумается о том, что в скором времени — даже в любой момент! — сами окажутся в подобной богадельне, точно в таких же условиях. Что тогда? Да ничего, наверное! По барабану им на всё. Сегодня хорошо, руки, ноги здоровые — и ладно. А до завтрашнего дня нужно ещё как-то дожить…
Пришла врач. Осмотрев, сказала:
— Всё, завтра переводим тебя в «Милосердие», там как раз место освободилось…
— Это где смертники находятся?
Врач удивилась.
— Кто тебе такое сказал? Там такие же люди, только за ними надлежащий и круглосуточный уход…
«Ага, знаю уже, каков это уход, — его слегка передёрнуло. — Как представишь — так вздрогнешь!»
Вот и всё. Приговор вынесен. И, как говорится, обжалованию не подлежит. Теперь действительно можно ставить последнюю точку. Как? Выход один. Надо только как-то перевернуться на живот… — а там всё уже просто!
Почему-то на душе сразу стало как-то легче. Может, оттого, что он больше не ощущал себя игрушкой всё обновляющихся, бессмысленных и очаровательных иллюзий. Перед ним последний выбор — либо покорно смириться с участью и завтра отправиться в блок смертников… либо! Либо всё ж попытаться обмануть судьбу и показать ей отменный кукиш — пусть знает, что это он её хозяин, а не наоборот… Третьего больше не дано.
Всё решено. И решено окончательно. Время нытья и неизвестности прошло. Сегодня ночью всё должно произойти…
О, как прекрасна, сладка роковая необходимость последнего поступка! Надо только хорошенько проникнуться ею, до полного конца, каждой клеткой никчёмной сущности. И это обязательно укрепит мужество, придаст силы.
Конечно, не сразу созрело такое решение.
Всё началось с того момента, когда его после комы привезли обратно домой, когда начали отворачиваться друзья, и вдруг ушла любимая девушка, когда однажды старшие брат с сестрой не выдержали и упрекнули, что теперь за ним надо ходить, как за маленьким…
Ещё гибель лучшего друга накладывала ощутимый отпечаток.
Смысл всех вещей постепенно всё больше и больше возникал во всей своей грубой реальности, а от неотвратимости отчуждения и жестокости бросало в дрожь, порождало страх, даже отвращение дальше жить — стареть, примиряться с ужасной скудностью всего существующего, с бесплодностью усилий и тщетой ожиданий…
Нет, это не по нему! Он не превратится в живой труп. И уж точно никогда не будет стариком. Он останется с теми, кто ему особенно дорог и любим…
На этот раз колокольный звон по нему.
Сомнений больше нет. Нет и паники, страха. Сейчас бы только с моментом повезло!
«Хоть бы, хоть бы сосед нажрался и до утра вырубился…» — это было что вроде молитвы, которая мысленно повторялась периодически весь остаток дня.
И чудо случилось. Будто КТО-ТО всё ж решил смилостивиться над ним…
К девятому часу вечера в комнату ввалился пьянющий сосед, весь облёванный и обоссанный. Тут же прибежали дежурная медсестра с санитаром. Укол… — и полная гарантия, что сосед больше не проблема.
Свет потушен.
Как всё кстати!
Торопиться, конечно, не стоило. Времени предостаточно. Пусть в коридоре все разойдутся, всё утихнет… Час-другой пусть ещё пройдёт. Успеет перевернуться. А вот обратно — нет, сил уже не останется. Так это же прекрасно! Не окажется шанса смалодушничать…
Ночью он с большим трудом перевернулся на живот. Даже дыхание спёрло, а в голове пронеслось: «Слава, Господи!». Уткнулся в подушку. И…
Да здравствует свобода!
 

 
Избранный
 
Ему было плохо как никогда. Душа болела и, казалось, разрывалась на части. Всё валилось из рук, за что он бы ни пытался браться, ничего не хотелось. Ко всему он испытывал неудовлетворение. Голова болела, пухла от мыслей. Ничего, только мысли, мысли. Кто бы знал, как он устал от них.
 
Одного он никак не мог понять. Да-да, одного. Почему он до сих пор живёт? Почему не умирает? Ведь несколько раз была такая возможность. Запросто, без его участия. Раз — когда чуть было не утонул, другой случай — когда чуть не выпал из окна третьего этажа…
 
Потом вот эта болезнь.
 
Для чего он вообще рождён в муках и крови на этот стремительный, страшный, грешный свет? Ведь жизнь всё равно не сложилась так, как того хотелось — прошла, как в кривом зеркале…
 
Болезнь оказалась настолько тяжёлой и непредсказуемой, что целую неделю пришлось быть между жизнью и смертью.
 
Мать бросила сразу, едва врачи поставили диагноз. Сбежала, чтобы начать всё сначала.
 
Отец! О нём вообще не приходилось говорить. Только Богу известно, кто им был и что с ним теперь.
 
Он не умер, выжил. Только вот до окончания дней своих обречён быть прикованным к креслу-каталке.
 
Потому, наверное, как закономерность, логическое завершение, родным домом стали сначала детдом, затем дом-интернат. В казённых стенах, можно сказать, и прошла вся жизнь. Не жизнь, а какое-то однобокое, серое, никому ненужное существование — врагу не пожелаешь.
 
Боль в душе стала невыносимой. Срочно нужно было что-то сделать. Он огляделся. Взгляд наткнулся на недопитую бутылку водки, которая осталась после Дня его рождения. Ещё один повод для невесёлых мыслей. На год постарел, потяжелел, обзавёлся букетом новых болезней — закон природы…
 
Он ухмыльнулся.
 
Бутылка на окне прочно удерживала его взгляд. «А что, — неожиданно сказал он сам себе, — допить остатки водки — и вырубиться до утра!»… Действительно, хоть какой-то выход. Душа, наконец-то, обретёт покой — пусть временно, всего лишь на несколько часов. Кроме того, так есть надежда, что до утра и голова мало-мальски отдохнёт от неиссякаемого роя мыслей…
 
Думай!
 
Чего тут думать ещё? Подъехать, взять бутылку, стакан из тумбочки — и дело, как говорится, сделано. Никаких проблем!
 
Так он и сделал. Поставил перед собой бутылку, стакан. Долго не раздумывая, налил и тут же разом опрокинул себе в рот. Горькая жидкость обожгла глотку. Его передёрнуло. В желудке началась целая война. Показалось, ещё немного — и водка через горло, нос хлынет наружу. Хлеба с солью не оказалось под рукой, поэтому пришлось прибегнуть к народному средству — рукаву. На удивление помогло. За это надо обязательно выпить.
 
Он выпил ещё. На этот раз вся процедура опрокидывания вовнутрь водки прошла намного легче. Подумалось только: «Блин, так и хроническим алкашом недолго стать»… Плевать! Зато теперь на душе теплее стало. Мысли больше не угнетали. Наоборот, произошла какая-то метаморфоза: они стали воздушно-лёгкими, безмятежными, хорошими, добрыми. Мрачное настроение улетучилось. Даже появилось какое-то необъяснимое удовлетворение. И за это тоже надо обязательно выпить.
 
Но не сейчас, чуть позже. Бутылка исчезла за шторкой на окне. Внутреннее чутьё подсказывало, что не стоит злоупотреблять, потому как всему бывает предел, и если он ещё хоть немного выпьет, то исчезнет та невидимая грань, которая сдерживает разум, человеческую сущность от душевного опустошения и деградации, скотского превращения.
 
Он откинулся на спинку кресла-каталки, закрыл глаза и расслабился. Отчётливо представилось, будто стены рухнули, и он вдруг оказался на огромном летнем лугу. Огромное голубое небо, солнце, облака, трава и цветы, цветы. Цветы были повсюду: синие, красные, жёлтые. Кресла-каталки не было. Это его удивило и в то же время напугало. Он стоял на своих ногах, которые никогда не ходили. Его охватило радостное возбуждение. Он ясно почувствовал и лёгкое дуновение игривого ветерка, и тепло земли, и как трава ласково и нежно щекотала его голые ноги. Вот оно какое, оказывается, счастье, самое настоящее счастье — неописуемое чувство, чувство, которое даёт надежду жизни и осмысление всему. Ему хочется сорваться с места вперёд, к горизонту, — и бежать, бежать. Бежать, пока хватит сил. И кричать, кричать, чтобы все слышали, что он есть, что он живёт, живёт, несмотря ни на что…
 
В конце концов, что произошло? По большому счёту… ничего. Просто временный упадок душевных сил, настроения. Завтра всего этого не будет. Ибо жизнь — она как зебра: полоса чёрная, полоса белая. И в его жизни было что-то хорошее, настоящее.
 
Он — тоже часть природы, а не что-то ей противоположное. Это невозможно отрицать, поскольку и его мысли, движения следуют тем же законам, что и движения звёзд и атомов. Как это написано в книге? «Человек — частица физического миросоздания»… Точно. Не будь его, коллег-журналистов, друзей, студентов, которым помогает… — не было бы жизни. Земля — планета людей. Поэтому он не одинок. А значит, не стоит ныть.
 
Его всё же можно считать счастливым человеком. Не каждому дано успешно закончить факультет журналистики и неоднократно одержать победу в творческих конкурсах. Как бы там ни было, он — нужный человек, люди идут к нему. Взять хотя бы студентов, которые обращаются к нему за помощью в написании курсовых работ или дипломного проекта, их удачи — его удачи. А сколько ему по журналистской работе приходится каждый раз выслушивать простых житейских историй, каждая из которых — исповедь, крик души… Ветераны, солдаты, наркоманы, ВИЧ-инфицированные — всем необходимо понимание, простое человеческое соучастие, слово.
 
В общем, грех жаловаться на судьбу. Другие вон вообще ничего не достигли в жизни, хоть у них и физически здоровое тело, здоровые руки, здоровые ноги. Не он, а они изгои. Всё потому, что не нашли в себе силы, не захотели выпутываться, искать причины в себе и выкарабкиваться. Конечно, намного легче вопить, что всё так плохо, безнадёжно. А ведь всякая проблема имеет решение. Он это проверил…
 
Но почему тогда так остро болит душа, почему неудовлетворение? Неужели он всё-таки относится к тем, кто в жизни потерпел поражение? Кто знает… — всё может быть. Или он просто страдает от своей немощной физической оболочки? Пожалуй, это скорее похоже на истину. Душа и тело — целостность человеческого единства. Потеря одного приводит к дестабилизации, дискомфорту.
 
Он шумно глотнул слюну. И продолжал сидеть в том же положении, откинувшись на спинку кресла-каталки, с закрытыми глазами.
 
По большому счёту, он был недоволен собой и тем, что порой обстоятельства брали над ним верх. Это порождало в мыслях хаос, а в душе — непонятный страх. Что это? Самоедение или обострённое восприятие мира, себя, людей, ответственности? Он не знал точного ответа. Может быть, то было возбуждение не человека, стоящего на грани безумия, а человека, стоящего перед неизвестным, непонятным пока ему и потому угрожающим и страшным. Может быть, ему и в голову не приходит, что он сошёл с ума, наоборот, он отчётливо осознаёт, что находится в полном рассудке. Но слишком сильны перемены, ему хочется разобраться в их сути: если он поймёт хотя бы, чего он испугался, это будет шаг вперёд. В своём душевном состоянии он может сделать это только сам, страдая от него. Тем не менее, рассудок ревностно оберегает его, бьётся в нём, пытаясь понять: так что же происходит?
 
Он открыл глаза. Как ни странно, хмель улетучилась, а угнетающее состояние вдруг сменилось полным облегчением. Душа больше не болела, успокоилась. Мысли стали ясными, ровными.
 
Комната погрузилась в вечернюю полутьму. Он сел поудобнее в кресле-каталке. Подъехал к столу и зажёг небольшую настольную лампу. Неяркий свет осветил комнату. Стенка, ажурные полки с дипломами, призами и изданными книгами, большой телевизор, музыкальный центр, диван, столик с креслами, палас… Плоды его интеллектуального труда смотрели на него с чувством признательности и благодарности.
 
Тишину нарушал тихий, мирный ход невидимых часов.
 
На удивление было на удивление тепло.
 
Взгляд остановился на компьютере. Это то, что предназначено судьбой. От этого никуда не уйти, судьбу не выбирают, её творят. Да-да! Это каторжный труд. И он обречён на него, на то, чтобы творить словом, писать рассказы и статьи — и друзьям на радость, и для тех, кому так нужна его поддержка, его надежда и вера в жизнь, в людей, в себя.
 
«Время не ждёт!»… Вот его принцип жизни. Девиз. Как время не ждёт и движется только вперёд, так и он не имеет никакого права бесцеремонно относиться к тому, что дано свыше и родителями, какими бы они ни были… Жизнь одна. По космическим меркам — это миг. А очень хочется прожить не впустую: как можно больше узнать, сделать. Вот и надо стараться жить по времени, не допуская того, чтобы новый день прошёл понапрасну. Только вперёд!
 
И, после недолгого размышления, он принялся за дело, торопливо стуча пальцами по кнопкам клавиатуры. Время не ждало. Уже завтра в редакции должна была быть его очередная статья, а в ящике стола дожидалась рукопись его новой повести. Сердце надрывно стучало в такт:
 
 
 
О нет, друзья, я не умру!
 
Я буду жить назло всему.
 
        Назло судьбе любить…


июнь-октябрь 2011 г.

 

Категория: Параллельный мир | Добавил: ИК@Р (30.10.2011) | Автор: И. Краснов
Просмотров: 457 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 2
1  
Первая история очень впечатлила, ничего подобного раньше не читал. Хочется сказать, что жизнь - непредсказуемая штука. Вот ты живёшь, дышишь и просто счастлив, потому что рядом лучший друг, девушка, но всё гладко не бывает и в один день судьба лишает лучшего друга, делает тебя инвалидом, а девушка уходит. И кажется, что кто-то сверху смотрит на тебя, как на букашку, и думает, что произойдёт дальше, потирая ручки...
Вторая история близка мне, и вроде, всё хорошо, но в один прекрасный миг проникает в голову мыслишка и начинает медленно, как кислота, разъедать мозг, а что делать? От черепной коробки не убежишь, надо садиться и писать. Уже неважно, что выйдет - стихотворение или целый рассказ, но спасенье в одном - избавиться от этой назойливой мысли. Как? Выбросить её на лист бумаги - и дело с концом! А герой? Он просто развил то, что ему было послано свыше.

2  
Ваня, пугает то, что многие живут одним днём и нисколько не задумываются о том, что в любой момент могут оказаться инвалидом... И что потом?
Что по "спасенье в одном - избавиться от этой назойливой мысли. Как? Выбросить её на лист бумаги - и дело с концом! А герой? Он просто развил то, что ему было послано свыше..." - это ты верно сказал.

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]